Dmitrij_Chmelnizki (dmitrij_sergeev) wrote,
Dmitrij_Chmelnizki
dmitrij_sergeev

Categories:

Еще раз о пакте Молотов-Риббентроп в Нюрнберге

Еще один кусок из книги Ирвинга «Нюрнберг. Последняя битва», очень интересный:

С. 502-510
«Миниатюрный по телосложению и совсем еще юный по возрасту (тогда ему было всего тридцать пять) баварский адвокат Альфред Зайдль, защищавший Рудольфа Гесса и Ганса Франка, швырнул — как гласит немецкая пословица — кошку в стаю голубей: он предложил — ни больше, ни меньше — представить суду текст секретного дополнительного протокола к пакту, подписанному Риббентропом и Молотовым в Москве 23 августа 1939 года, в результате чего Гитлер получил возможность напасть на Цольшу всего лишь неделей позже намеченного срока. По условиям, закрепленным в том документе, Гитлер и Сталин уже тогда поделили между собой всю Восточную Европу и прибалтийские государства. Зайдль утверждал, что получил этот совершенно секретный документ от одного американского офицера, имя которого он, однако, назвать отказался.
Советское правительство всегда отрицало сам факт существования какого-либо секретного дополнительного протокола к пакту Риббентропа—Молотова. Начиная еще с лета 1945 года, они прилагали все свои усилия к тому, чтобы он ни в коем случае не попал на этот суд. В начале марта 1946 года Джексон, однако, узнал по каналам разведки, о том, какую «бомбу» собирается привести в действие Зайдль, и уже восьмого числа написал особые письма своим французским и советским коллегам, напомнив им о том, что говорил им на эту тему 8 ноября на их секретном заседании обвинителей, и добавив к этому, что у него есть основания полагать, что защита подготавливает свою главную атаку на советскую внешнюю политику, намереваясь показать Советский Союз как государство, развязавшее захватнические войны против Финляндии, Польши, балканских и прибалтийских стран724.
Генерал Руденко, в свою очередь, напомнил Джексону в пришедшем через три дня письме о темах, которые советская делегация посчитала неприемлемыми для обсуждения на открытых судебных заседаниях, и, следовательно, против поднятия которых должны сообща протестовать все обвинители. Несколько более развернутый, чем первоначально представленный Вышинским «эмбарго-лист», нынешний список насчитывал шесть' запретных тем: любые упоминания о социальной структуре Советского Союза; пакт о ненападении Риббентропа—Молотова и любые сопутствующие темы; визит Риббентропа в Москву и визит Молотова в Берлин; балканский вопрос; советские прибалтийские республики; советско-польские отношения725.
Как и предсказывал это Джексон, 15 марта Зайдль вручил суду письменные доказательства истории происхождения пакта от 23 августа и последовавшего за ним пакта от 28 сентября 1939 года — в форме письменных показаний, данных под присягой д-ром Фридрихом Раусом,.в недавнем прошлом — старшего юрисконсульта рейхсминистра иностранных дел фон Риббентропа. Эффективность этого и без того впечатляющего шага Зайдля дополнительно усиливалась еще и тем, что Раус не просто лично присутствовал при подписании этого документа в Москве, но даже засвидетельствовал тогда это подписание как официальное лицо с германской стороны726. 1 апреля в присутствии Риббентропа Зайдль зачитал вводную часть к секретному протоколу, записанную со слов Рауса, и Риббентроп подтвердил, что, насколько он помнит, примерно так там все и было сказано.
В этот момент Руденко прервал течение судебного заседания своим протестом, суть которого сводилась к тому, что происходящее не имеет никакого отношения ни к обвиняемому Рудольфу Гессу, которого Зайдль сейчас представляет, ни к Гансу Франку — другому его подзащитному. Он заявил также, что это является попыткой сбить суд с толку и отвлечь его внимание в сторону от сути разбираемого дела. Судьи объявили небольшой перерыв в заседании и удалились на совещание, после чего Лоренс разрешил Зайдлю задавать вопросы. Отвечая на них, Риббентроп — по заведенной Герингом моде — пустился в длинные и пространные рассуждения по поводу подписанного им совместно с Молотовым пакта, а также его секретного дополнительного протокола.
Зайдль держал в своих руках самый настоящий «динамит», несмотря даже на то, что он представлял собой всего лишь фотокопию этого пресловутого секретного дополнительного протокола к пакту, анонимно переданную ему неким американским офицером. Лишь годы спустя Зайдль пришел к заключению, что этот документ целенаправленно был «вложен» в его руки государственным департаментом США, и именно придание им его широкой огласке тогда в Нюрнберге явилось, по сути, первым крупнокалиберным выстрелом в холодной войне. Единственной юридической неувязкой было то, что документ был лишь фотокопией, не заверенной даже никаким печатями и подписями,, а посему его подлинность оставалась все же спорным вопросом. Подобные юридические зацепки и тонкости, конечно, не смущали и не останавливали само обвинение, когда оно предъявляло суду такие, мягко выражаясь, сомнительные вещественные доказательства, как, например, Хоссбахский протокол. Зайдль обратился по этому вопросу к Максвеллу Файфу: одной из обязанностей англичанина было проверять подлинность подобных документов, поскольку они (так же, впрочем, как и американцы) располагали фотокопиями всех существовавших тогда оригиналов документов Министерства иностранных дел Германии; британец посоветовал Зайдлю попросить заверить подлинность документа лично Руденко. Зайдль так и поступил.
На первой неделе апреля он направился прямо в кабинет главного советского обвинителя, расположенный прямо в здании Дворца правосудия, и со всей возможной невозмутимостью заявил, что хотел бы видеть генерала Руденко. Воздух в окружавшем его пространстве, казалось, потрескивал от враждебных вибраций. Напряженность обстановки была такой, что Зайдлю казалось, что в голове у него гудит набатный колокол. Секретарь Руденко мгновенно куда-то исчез, а когда появился снова, то сообщил, что в настоящий момент генерала нет ни на месте, ни вообще поблизости, но его готов принять генерал Зоря.
«В моем атташе-кейсе, — сразу приступил к делу Зайдль, как только увидел незадачливого генерала, — находятся фотокопии двух секретных «дополнительных протоколов», подписанных 23 августа и 28 сентября 1939 года после подписания пакта о ненападении и договора о дружбе и границах, заключенных рейхсми-нистром иностранных дел фон Риббентропом и вашим народным комиссаром иностранных дел». Зайдль с самого начала признал, что оба документа представляют собой лишь незаверенные фотокопии оригиналов этих протоколов (в действительности они были отпечатаны с микрофильмов Лоеша), но сразу же добавил к этому, что сэр Дэвид Максвелл Файф уже подтвердил ему их подлинность. Когда вслед за этим он предложил советской делегации самой убедиться в подлинности этих вещественных доказательств и подтвердить ее, Зоря после непродолжительного раздумья ответил: «Боюсь, что этот разговор не имеет абсолютно никакого смысла»727. Эта встреча ознаменовала собой начало скорой гибели Зори: Руденко, не сумевший вовремя сориентироваться в возникшей опасной ситуации и принять соответствующие контрмеры, просто отшатнулся от компрометировавших русских документов Зайдля как от ядовитой змеи, а всю вину за неминуемо последовавшие за этим события взвалил на своего заместителя Зорю, отдав его, таким образом, практически на съедение волкам. Среди своих коллег по советской делегации, каждый из которых был из московской генеральной прокуратуры, Зоря был в Нюрнберге, можно сказать, чужаком. До своего назначения сюда в августе 1945 года он был кадровым армейским офицером, а затем юрисконсультом при Люблинском комитете по национальному освобождению Польши. Он был обречен.
Даже не догадываясь о том, какая страшная пропасть уже разверзлась под ногами у несчастного Зори из-за того, что он позволил просочиться в суд этим взрывоопасным документам, Зайдль продолжал упорно вбивать свой клин. Он снова отправился с этими фотокопиями к д-ру Фридриху Гаусу и получил от него еще одно письменное показание под присягой, подтверждавшее их подлинность. Само это показание, кстати, загадочным образом затерялось, как в болото канув, в бюро переводов (полностью контролировавшемся обвинением), но на самих фотокопиях Зайдль все равно смог продемонстрировать суду подпись Гауса, удостоверявшую их подлинность.
Наконец, события стали принимать по-настоящему драматический оборот. Вечером 21 мая Зайдль вызвал к барьеру свидетелей бывшего статс-секретаря Риббентропа Эрнста фон Вейцзакера для того, чтобы задать ему ряд вопросов по поводу секретного дополнительного протокола. Против этого немедленно возразил опять же советский обвинитель Руденко. Посовещавшись, судьи разрешили Зайдлю приступить к опросу свидетеля. Адвокат, не теряя времени, сразу же сообщил дипломату о том, что имеет на руках некий текст, о котором Гауе сказал, что это, практически вне всякого сомнения, текст именно того договора. «Сейчас я покажу вам этот текст...»
Лорд-судья Лоренс внезапно очнулся от некоторого оцепенения, в котором пребывал, и грубо вмешался в течение событий, поинтересовавшись, что именно за бумагу показывает Зайдль свидетелю и не является ли она тем же самым документом, который тот уже пы-~ тался продемонстрировать суду раньше, но который суд отказался тогда принять к рассмотрению? «Не является ли это, — спросил он с нажимом, — тем же самым документом?»
Зайдль ответил утвердительно: «Это действительно псе тот же самый документ, который я уже представлял на рассмотрение трибуналу раньше вместе с другими документальными вещественными доказательствами и который трибунал не посчитал тогда за документ, но я осознаю, что совершил в тот раз ошибку, поскольку уклонился от ответа на вопрос о происхождении документа».
Когда он продолжил объяснять использование документа тем, что он лишь хотел немного освежить им память свидетеля Вейцзакера, Руденко снова сердито перебил его: «Все мы находимся здесь прежде всего для того, чтобы разобраться с преступлениями, совершенными главными немецкими военными преступниками, и в нашу задачу не входит расследование внешней политики других государств!»
Суд, гневно добавил он далее, уже отверг этот документ как фальшивку, не имеющую какой-либо доказательной силы. Томас Додд, помощник американского обвинителя, с готовностью поддержал Руденко (о чем, кстати, они уговорились заранее). На вопрос о том, как попал к нему этот документ, Зайдль вынужден был снова уклончиво ответить, что он передан ему заслуживающим всяческого доверия представителем союзников. Суд удалился на совещание, в результате которого постановил, что документ не может быть показан свидетелю ввиду того, что его происхождение является не установленным. «Кошка», однако, была уже «вытащена из мешка». Уже на следующий день одна из главных тогдашних американских газет, сент-луисская «Пост-Диспатч», впервые опубликовала на своих страницах подлинный текст «секретного дополнительного протокола», сопроводив его весьма циничными намеками на то, что интриган Сталин намеревался поддержать Гитлера в его захватнических войнах для того, чтобы извлечь из этого свою немалую выгоду.
СОВЕТСКИМ генералам в Нюрнберге не нужно было обладать сверхъестественными способностями к ясновидению для того, чтобы предугадать реакцию Сталина на то, что они не сумели предотвратить этого. 23 мая генерал-майор Зоря был найден мертвым в своем кабинете во Дворце правосудия с дыркой от пули в голове. 24 мая главный советский обвинитель Руденко подписал проездные документы своему заместителю Покровскому, поручив ему «отправиться в Лейпциг для передачи военным властям в советской оккупационной зоне тела помощника главного обвинителя от СССР., Н. Д. Зори, погибшего в Нюрнберге в результате несчастного случая»728. Предпринятое русскими внутреннее расследование причин смерти закончилось уже 28 мая; дело было обозначено как «Расследование случая возможного самоубийства»729.
Когда переводчица Свидовская спросила у полковника Лихачева — главы советской следственной комиссии, осуществлявшей в Нюрнберге негласный надзор над всеми членами советской делегации, — что явилось причиной смерти Зори, Лихачев ответил буквально следующее: «Он попал в беду и слишком перепугался». Уже спустя годы сын Зори получил письмо с соболезнованиями от Д. М. Резниченко — бывшего советского военного прокурора в Лейпциге. «Однажды вечером в мае 1946 года, — писал он, — примерно в восемь часов в моем лейпцигском доме раздался телефонный звонок из ставки Сталина по имевшейся у нас прямой линии связи. В то время, кроме меня, в прокуратуре никого уже не было. По телефону я получил распоряжение подготовить цинковый гроб для отправки останков вашего отца в Москву для захоронения».
Самолет, который должен был доставить гроб с телом генерала Зори на родину, задержался на три часа в Лейпциге из-за плохих погодных условий. «Затем вдруг поступила новая директива из ставки Сталина, предписывавшая похоронить генерала здесь и сейчас». Советский государственный советник третьего класса, генерал-майор Николай Дмитриевич Зоря, был предан земле как простой безымянный русский солдат — отнюдь не как генерал — где-то в Германии. Семье Зори в Москве тогда ничего сообщено не было; лишь некоторое время спустя они получили небольшой чемоданчик с его личными вещами, а на словах им было передано, что он погиб в результате несчастного случая при неосторожном обращении с личным огнестрельным оружием730.
Руденко делал все, что мог, для того, чтобы не потерять контроль над опасно развивавшейся в Нюрнберге ситуацией. В последний день мая он собрал в аудитории 231 Дворца правосудия чрезвычайное заседание главных обвинителей и выразил свой категорический протест против заявления Зайдля, утверждая, что оно является чрезвычайно вредной и даже опасной попыткой внести раскол в ряды объединенного фронта обвинителей. Но разве не о в точности ли такой ситуации предупреждал их всех Джексон еще 8 ноября прошлого года? Все обвинители дружно согласились с тем, что тактика Зайдля может обернуться для союзников весьма прискорбными последствиями, и договорились использовать каждое имеющееся в их распоряжении законное средство для того, чтобы воспрепятствовать осуществлению задуманного этим слишком уж прытким немецким адвокатом. Максвелл Файф назвал его заявление неуместным и вредным. Додд пригрозил суровыми наказаниями, которые будут предприняты против любого американского офицера, уличенного в пособничестве защищающей стороне в виде передачи ее представителям фотокопий каких бы то ни было документов731. 1 июня все четверо обвинителей подписали общий протест трибуналу, выражая свое неодобрение того, что он потворствует действиям Зайдля. Днем или двумя позже Джексон распространил среди всех главных обвинителей меморандум, поддерживающий официально заявленное трибуналу генералом Руденко недовольство тем фактом, что с его попустительства обвиняемые совсем отбились от рук732.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments