Dmitrij_Chmelnizki (dmitrij_sergeev) wrote,
Dmitrij_Chmelnizki
dmitrij_sergeev

Categories:

"Специалист в Сибири"-2

Из главы «Как это делается»

Организация. Профсоюз. Голод.

Высшая инстанция каждого управления – так называемый «треугольник», коллегия из трех человек, в которую входят шеф управления, шеф партийной ячейки и председатель профсоюза предприятия. Все трое – члены партии...
Далее, каждое управление имело два небольших отдела, чья деятельность была засекречена: военный отдел, в нашем случае – штаб дивизии, и отдел ГПУ. Немногие члены партии управления или предприятия образуют замкнутое сообщество. Они играют роль полицейских частей, которые строго контролируют исполнение распоряжений Центрального Исполнительного Комитета в Москве.
Отдельные члены партии распределены таким образом, что в каждой рабочей группе от пяти до двадцати человек имеется член партии. Партия очень тщательно отбирает своих членов. Приему в партию предшествует предусмотренный законом трехлетний кандидатский срок, который ввиду постоянных ограничений приема и численных квот на практике составляет от восьми до десяти лет. Новые поколения партийцев рекрутируются из детей старых членов партии, из товарищей, имеющих хорошие связи с партией, и, насколько возможно, из тех кто имеет первоклассное пролетарское происхождение. Дети членов партии, которые получают лучшее государственное образование, называются приблизительно до пятнадцатилетнего возраста «пионеры», до двадцатипятилетнего – «комсомольцы», а затем они становятся «коммунистами». «Коммунист» означает всего лишь «член партии». В то время как партия – это элитные части, профсоюзы объединяют всех работающих.
Каждую неделю созываются два или три маленьких профсоюзных собрания. Зачитываются новые «приказы» партии, и собрание единодушно решает приказы партии выполнить. Кем-то из членов партии предлагается процент перевыполнения, то есть процент выполнения работы, превышающий партийное распоряжение, и он принимается большинством голосов. О самом перевыполнении дебаты не допускаются, но обсуждается его объем. Например, профсоюз единогласно решает , что все члены должны подписаться на девятый добровольный государственный заем, и минимум на 10% месячной зарплаты. Тогда встает тот или иной член партии и предлагает «социалистическое соревнование», при котором управление нашего предприятия вызывает другой трест подписаться на 12-процентный заем, после того, как профсоюз нашего управление добивается этого результата. Абсолютным большинством голосов это решение принимается и каждый «добровольно» подписывается на 12-процентный заем.
Для того чтобы поддержать фикцию самоуправления, профсоюзному собранию дозволяется самостоятельно придумывать некоторые методы поддержания дисциплины и организованности. При любви русских к речам и собраниям это только препятствует работе, так как никакой начальник не решается действовать самостоятельно, а если он позволяет себе хотя бы минимальную самостоятельность, профсоюз на ближайшем собрании подставляет ему ножку и все разрушает. В результате организация работы постоянно меняется, и уже поэтому не приводит ни к каким результатам.
Как страстно русские любят громкие собрания и как все радуются, когда высокого начальника сбрасывают с его поста, я наблюдал на одном профсоюзном собрании, посвященном успехам, точнее отсутствию успехов в строительстве вокзала. Собрание, назначенное на 7 часов вечера началось пунктуально в 9 часов. Председатель профсоюза обрисовал в долгом докладе историю строительства вокзала и начал обвинять руководителя проектного отдела и шефа нашей группы «Вокзал» в невероятном затягивании работ. Согласно московской программе к концу пятилетнего плана, то есть к 31 декабря 1932 г. вокзал должен был быть готов, и вот сейчас во второй раз взрывают только что сделанные фундаменты. Похоже было, что наши высшие чины получили из Москвы по голове. Высший партийный начальник произнес такую же длинную речь, после чего из собрания посыпался град обвинений, так как каждый знал, что поддержка двух членов «треугольника» ему обеспечена. Невозможно описать с каким злорадством и с каким удовольствием собрание весь вечер топтало двух инженеров, которые были, как и все прочие, в равной степени виновны и невиновны. Некоторые ругали их, чтобы прикрыть собственную вину. Защищаться обоим инженерам не имело смысла и через 24 часа они были уволены, после того, разумеется, как у них отняли продуктовые карточки. Собрание продолжалось до 2 часов ночи, и несколько следующих вечеров тоже созывались собрания, чтобы обсудить новую организацию работ. Было решено создавать маленькие группы. За несколько дней до того, я выиграл маленький конкурс, объявленный внутри нашего управления и получил под свое начало группу. Моими сотрудниками были два техника, мужчина и женщина, и чертежница. Им всем было меньше 25 лет и к градостроительным проектам, которыми я теперь должен был заниматься, они были само собой разумеется, совершенно неподготовлены, да и вообще их школьное образование было в высшей степени недостаточным.
Снова начались мучения с рабочей программой. Мы остались на много дней без работы. Затем я получил программу. Через несколько дней ее забрали и выдали новую, затем было решено делить на группы по-другому, затем из Москвы прибыли изменения программы. Прошло добрые два месяца, пока мне не удалось начать более или менее спокойно работать со своими людьми. Мои сотрудники Юрий, Маруся и Нина были относительно хороши. В любом случае, других не было, а эти были достаточно прилежны. Мы хорошо понимали друг друга и я обучал всех, особенно чертежницу, которой не хватало самых основ. К сожалению, я видел, что все трое страдали от голода и я не мог подстегивать работу, когда зарплату задерживали на один, а то и два месяца. Юрий скручивал себе тогда вместо завтрака сигарету из газетной бумаги и выглядел озабоченным. Он был очень истощен, но слишком горд, чтобы принять от меня завтрак. Профсоюз молчал о трагическом положении с питанием, да он и не мог ничего сделать. Деньги просто не приходили и люди голодали. Даже жалкий завтрак в получасовую паузу нашей службы, которая длилась от 9 до половины четвертого, не могли себе позволить эти бедные пролетарии. Горячую воду или иногда плохой чай можно было получить бесплатно. Вареная перловка без жира или селедка в нашем буфете стоили около одного рубля. Завтрак был очень плохой, и я часто говорил моим товарищам, что даже собаки в Германии не стали бы это жрать. Но мне никто не верил.
Никто не понимал, как это немецкий инженер мог из одной любви к работе приехать в Россию. Для них всех существовала только одна проблема: еда. Русский инженеры неприхотливы и вполне довольны, если на завтрак в 12 часов у них есть стакан горячей воды, ломоть черного хлеба и леденец или даже кусок сахара.

.......................................................

Из главы «Буран»
...Я заранее предполагал долгими зимними вечерами в России работать для себя. Но ничего не получилось. Не было книг, не хватало материалов, а дома чаще всего было холодно и неуютно. Немногие свободные вечера были вскоре заняты, потому что я знакомился все с большим количеством людей, меня приглашали в гости и так же часто приходили в гости ко мне. Русские – радушные и исключительно гостеприимные хозяева. Гостеприимность – высший неписаный закон. Никогда меня не принимали так сердечно и с открытой душой, как в Новосибирске. Приходишь вечером в бедное жилище, сразу же ставится самовар, на столе появляется водка, селедка и немного черного хлеба – все что есть у любезных хозяев, все для гостя. Мы играли в шахматы, пили водку и чай и пели, пели красивые песни с Украины, с Волги, с Байкала. Вряд ли есть народ, который так любит петь, как русские, и который владеет такой сокровищницей прекрасных народных песен. В каждой квартире была гитара или балалайка и все, кого я знал, умели петь. Я не мог наслушаться этими красивыми меланхоличными песнями с их сложной мелодикой и одновременно такими темпераментными сменами ритмов. Одну из этих песен, старую сибирскую, о ссылке и свободе, я попытался перевести:

Heiliger Baikal, du herrliches Meer,
Schäumend voll weiter Wellen und Wogen!
Flieh', meine Barke, jage daher!
Segel gebläht und gebogen.

Jahr um Jahr wohl zog ich im Joch,
Jahr um Jahr stromauf den Akat –
Alt in Verbannung, erhob ich mich doch,
Schaute der Freiheit Saat!

Weit im Gebirge griff mich kein Posten,
Tief in den Schluchten kein wildes Tier,
Und vergebens im fernen Osten
Spähte der Schütz’ nach mir!

Tags und in Nächten auf einsamen Wegen
Floh' ich. Der Bauer, so ehrlich und echt,
Teilte mir Brot, der Erde Segen,
Trunk und Tabak der Knecht.

Heiliger Baikal, du herrliches Meer,
Gutes Segel, mein altes Kleid!
Flieh', meine Barke, jage daher!
Vor mir das Meer so weit!

Домашние праздники всегда справлялись с таким количеством алкоголя, какое удавалось достать. Обычно поздно вечером все участники пили друг с другом на брудершафт (русские переняли немецкое слово). Во время этой церемонии мужчины тоже целовались друг с другом. Само собой разумеется, что я как гость должен был уважать обычаи этой страны и однажды вечером со смешанным чувством принял поцелуй своего шефа, который он по такому случаю сердечно впечатал мне в губы.
Часто гости приходили ко мне, в 10, 11 иногда в 12 часов ночи. Все поражались в первую очередь европейским, «капиталистическим» вещам, привезенным с собой. Мой шкаф-чемодан вызывал изумление и почитание, как нечто священное; робкое удивление вызывали обычный маленький будильник, фотоаппарат, ручка, заправляющаяся чернилами.
Вот, оказывается, какие вещи производят «капиталистические государства»!
Как-то я получил по случаю посылку из дому с кофе, шоколадом и сигаретами – вещами, которые иностранные специалисты могли по унизительным таможенным правилам провезти только в небольших количествах. Сигареты в упаковке из фольги были самым неслыханным из того, что мои друзья вообще могли себе представить. Каждый просил меня дать ему пустую упаковку, и я лишился дара речи, когда один высокий начальник однажды попросил меня с жадным взглядом: «Подарите мне эту красивую пачку, когда она опустеет».
Вскоре я осознал, что благодаря этим блестящим коробочкам меня всюду будут хорошо принимать, и в конце концов написал домой, чтобы мне присылали только пустые упаковки из фольги.
Во время наших бесед, которые часто становились бесконечными, как правило не присутствовали члены партии – иначе не было бы атмосферы открытости, и очень редко – хорошее настроение. Но между собой мы могли говорить о Гитлере и Сталине, о государстве и религии, и обо всем другом. Как правило, не члены партии были настроены против системы, но определенный национализм мешал им громить все и вся. В особенности мой друг Володя всегда с гордостью демонстрировал мне грандиозность сталинских программ и возможности огромного неизмеримо богатого государства.
Но все обычно повторяли:
– Да, сейчас пока еще плохо, но подождите до первого января, тогда начнется второй пятилетний план, а на это время Сталин обещал во много раз лучшую жизнь.
Действительно ли они в это в глубине души верили, я не знаю. Диктатора уважали, но его провинциальных командиров, партию и ГПУ, в равной степени ненавидели и боялись. Принуждение и ограничения свободы тяжело давили на всех и заставляли, несмотря на пропаганду и обещания, ненавидеть систему.
Однако, общей для всех, для коммунистов, рабочих, инженеров и старых буржуа, была ненависть к церкви. Любую религию находили просто смехотворной. Личность Христа многим импонировала, как и его учение о любви к ближнему, но пролетарий и почти через два тысячелетия после Христа оставался пролетарием – предметом эксплуатации для капиталистов. Мы часто дискутировали о бессмертии души, но как правило не продвигались дальше самого начала, поскольку не могли договорится о самом понятии «душа». Для меня подобные беседы были связаны с очень большим напряжением, потому что словарного запаса для таких сложных тем, конечно же, не хватало.
Такие вечера бежали очень быстро и были чаще слишком короткими, чем слишком длинными. Чем больше я узнавал русских людей, и чем лучше понимал их язык, тем менее одиноким чувствовал себя в этой стране.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments